Неточные совпадения
— Позволь, я тебе серьезный вопрос задать хочу, — загорячился студент. — Я сейчас, конечно, пошутил, но смотри: с одной стороны, глупая, бессмысленная, ничтожная, злая,
больная старушонка, никому не нужная и, напротив, всем вредная, которая сама не знает, для чего живет, и которая завтра же сама собой
умрет. Понимаешь? Понимаешь?
Однажды мужичок соседней деревни привез к Василию Ивановичу своего брата,
больного тифом. Лежа ничком на связке соломы, несчастный
умирал; темные пятна покрывали его тело, он давно потерял сознание. Василий Иванович изъявил сожаление о том, что никто раньше не вздумал обратиться к помощи медицины, и объявил, что спасения нет. Действительно, мужичок не довез своего брата до дома: он так и
умер в телеге.
Старушка помещица при мне
умирала. Священник стал читать над ней отходную, да вдруг заметил, что больная-то действительно отходит, и поскорее подал ей крест. Помещица с неудовольствием отодвинулась. «Куда спешишь, батюшка, — проговорила она коснеющим языком, — успеешь…» Она приложилась, засунула было руку под подушку и испустила последний вздох. Под подушкой лежал целковый: она хотела заплатить священнику за свою собственную отходную…
Чувствую я, что
больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко
умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Папа хочет, чтоб она уехала за границу, а она не хочет, она боится, что без нее папа пропадет. Конечно, папа не может пропасть. Но он не спорит с ней, он говорит, что
больные всегда выдумывают какие-нибудь страшные глупости, потому что боятся
умереть.
— И что? — допытывался я уже на другой день на рейде, ибо там, за рифами, опять ни к кому приступу не было: так все озабочены. Да почему-то и неловко было спрашивать, как бывает неловко заговаривать, где есть трудный
больной в доме, о том, выздоровеет он или
умрет?
Старик же ее, купец, лежал в это время уже страшно
больной, «отходил», как говорили в городе, и действительно
умер всего неделю спустя после суда над Митей.
Но повитуха, принимавшая на деревне у
больной женщины, заразила Катюшу родильной горячкой, и ребенка, мальчика, отправили в воспитательный дом, где ребенок, как рассказывала возившая его старуха, тотчас же по приезде
умер.
Что было с ней потом, никто не знает. Известно только, что отец у ней
умер, что она куда-то уезжала из Москвы и воротилась
больная, худая, жила у бедной тетки, потом, когда поправилась, написала к Леонтью, спрашивала, помнит ли он ее и свои старые намерения.
— Что я могу сделать, Вера? — говорил он тихо, вглядываясь в ее исхудавшее лицо и
больной блеск глаз. — Скажи мне, я готов
умереть…
Я его застал в 1839, а еще больше в 1842, слабым и уже действительно
больным. Сенатор
умер, пустота около него была еще больше, даже и камердинер был другой, но он сам был тот же, одни физические силы изменили, тот же злой ум, та же память, он так же всех теснил мелочами, и неизменный Зонненберг имел свое прежнее кочевье в старом доме и делал комиссии.
Пленные англичане, когда побыли там несколько часов, стали задыхаться, — и под конец ночи из них 123
умерло, а остальные вышли еле живые и
больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на тот, что был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат, то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.
— А Пуцилло-Маляхинский?.. Поверьте, что я не
умру, пока не сломлю его. Я систематически доконаю его, я буду следить по его пятам, как тень… Когда эта компания распадется, тогда, пожалуй, я не отвечаю за себя: мне будет нечего больше делать, как только протянуть ноги. Я это замечал:
больной человек, измученный, кажется, места в нем живого нет, а все скрипит да еще работает за десятерых, воз везет. А как отняли у него дело — и свалился, как сгнивший столб.
— Нет, постой, с бабами еще успеешь наговориться, — остановил его Бахарев и указал на кресло около дивана, на котором укладывал свою
больную ногу. — Ведь при тебе это было, когда
умер… Холостов? — старик с заметным усилием проговорил последнее слово, точно эта фамилия стояла у него поперек горла.
Для грудных детей не было молока,
больным не было свежей пищи, и несколько человек
умерло от цинги.
Больных цингою было зарегистрировано в 1889 г. 271,
умерло 6.
Доктор приложил ухо к груди
больной. Сердце еще билось, но очень слабо, точно его сжимала какая-то рука. Это была полная картина алкоголизма. Жертва запольской мадеры
умирала.
Федот
умирал. В избе было душно и смрадно, целая толпа народа — не только домашние, но и соседи — скучилась у подножия печки, на которой лежал
больной, и громко гуторила.
Оставалось
умереть. Все с часу на час ждали роковой минуты, только сама
больная продолжала мечтать. Поле, цветы, солнце… и много-много воздуха! Точно живительная влага из полной чаши, льется ей воздух в грудь, и она чувствует, как под его действием стихают боли, организм крепнет. Она делает над собой усилие, встает с своего одра, отворяет двери и бежит, бежит…
Придя в Сатирову каморку, она несколько смутилась; до такой степени ее поразили и страдальческое выражение лица
больного, и обстановка, среди которой он
умирал.
Больного я не видел. К нему уже не пускали. Он часто лишался сознания, но и в день смерти, приходя в себя, все спрашивал: есть ли депеша"от Коли", то есть от Н.П.Огарева. Эта дружба все пережила и
умерла только с его последним вздохом. Позднее, уже в России, я взял этот мотив для рассказа"Последняя депеша". Такой дружбы не знали писатели моего поколения.
Получив отрицательный ответ, он всадил доктору в живот большой кухонный нож. Врач упал с распоротым животом; одновременно упал и убийца-больной, у которого хлынула кровь горлом. Оба были тотчас подняты и свезены в одну и ту же больницу, там оба они и
умерли.
Высшая доза морфия — три сантиграмма; взрослой, совсем не слабой
больной впрыснули под кожу пять миллиграммов морфия, — и она
умерла; для объяснения таких фактов в медицине существует специальное слово «идиосинкразия», но это слово не дает мне никаких указаний на то, когда я должен ждать чего-либо подобного…
Я поселился в небольшом губернском городе средней России. Приехал я туда в исключительно благоприятный момент: незадолго перед тем
умер живший на окраине города врач, имевший довольно большую практику. Я нанял квартиру в той же местности, вывесил на дверях дощечку: «доктор такой-то», и стал ждать
больных.
— Пожалуйста, доктор, нельзя ли поскорее посетить
больную! — взволнованно заговорил он. — Дама одна
умирает… Тут недалеко, сейчас за углом…
— Что это, мазь ли пахнет мертвечиной, или уж я начинаю заживо разлагаться? — ворчала
больная. —
Умирать так
умирать, мне все равно, но только почему это так мучительно?
Меня пригласили к
больному ребенку; он лихорадил, никаких определенных жалоб и симптомов не было, приходилось подождать выяснения болезни. Я не хотел прописать «ut aliquid fiat», я сказал матери, что следует принять такие-то гигиенические меры, а лекарств пока не нужно. У ребенка развилось воспаление мозговых оболочек, он
умер. И мать стала горько клясть меня в его смерти, потому что я не поспешил вовремя «перервать» его болезнь.
Я ответил, что покамест наверное ничего еще нельзя сказать, что кризис будет дней через пять-шесть. Для меня началось ужасное время. Мать и дочь не могли допустить и мысли, чтоб их мальчик
умер; для его спасения они были готовы на все. Мне приходилось посещать
больного раза по три в день; это было совершенно бесполезно, но они своею настойчивостью умели заставить меня.
По законам вестготов, врач, у которого
умер больной, немедленно выдавался родственникам умершего, «чтоб они имели возможность сделать с ним, что хотят». И в настоящее время многие и многие вздохнули бы по этому благодетельному закону: тогда прямо и верно можно было бы достигать того, к чему теперь приходится стремиться не всегда надежными путями.
Вдруг
больная посинела, у нее появились судороги, и через полчаса она
умерла при явлениях отравления кокаином.
— А! Толкуй
больной с подлекарем! — сказал отец. — Забобоны и бабьи сказки. Мальчик
умер от болезни, а жук ни при чем. Мало ли летает жуков?
Михайлов остановился на минуту в нерешительности и, кажется, последовал бы совету Игнатьева, ежели бы не вспомнилась ему сцена, которую он на-днях видел на перевязочном пункте: офицер с маленькой царапиной на руке пришел перевязываться, и доктора улыбались, глядя на него и даже один — с бакенбардами — сказал ему, что он никак не
умрет от этой раны, и что вилкой можно
больней уколоться.
— Вы пришли… это хорошо… не как доктор… а как будущий ее муж! — слабым голосом проговорил
больной и повел уже затуманившимся взглядом в сторону дочери. — Как доктор… не надо…
умираю…
— А не хочется мне, бабушка,
умирать еще, — сверкнула
больная воспаленными глазами, — уж кажется, куда жизнь не красна, а впереди еще хуже страшная, неизвестная каторга, а все жить хочется, надежда все еще в сердце ютится и мысль, мысль, сама знаю нелепая: авось лучше будет, из головы не выходит…
Больной не договорил и впал в забытье. Предчувствие его сбылось — он
умер через сутки, не приходя в сознание.
— Это вы… — сказала
больная слабым голосом. — Я просила вас! Чувствую, что
умираю.
Вдохновенно я развернул амбулаторную книгу и час считал. И сосчитал. За год, вот до этого вечернего часа, я принял пятнадцать тысяч шестьсот тринадцать
больных. Стационарных у меня было двести, а
умерло только шесть.
Помню, я приехал в Париж сейчас после тяжелой болезни и все еще
больной… и вдруг чудодейственно воспрянул. Ходил с утра до вечера по бульварам и улицам, одолевал довольно крутые подъемы — и не знал усталости. Мало того: иду однажды по бульвару и встречаю русского доктора Г., о котором мне было известно, что он в последнем градусе чахотки (и, действительно, месяца три спустя он
умер в Ницце). Разумеется, удивляюсь.
Он
умер в ноябре 1894 года, заразившись сыпным тифом от
больного.
Больная, однако,
умерла в Баден-Бадене.
Нехорошо скрывать от
больного то, что он может
умереть от своей болезни. Надо, напротив, напоминать ему об этом. Скрывая это от него, мы лишаем его того блага, которое дает ему болезнь, вызывая в нем сознанием близости смерти усиление сознания духовной жизни.
Приехав неизвестно как и зачем в уездный городишко, сначала чуть было не
умерла с голоду, потом попала в больницу, куда придя Петр Михайлыч и увидев
больную незнакомую даму, по обыкновению разговорился с ней; и так как в этот год овдовел, то взял ее к себе ходить за маленькой Настенькой.
Дети
больных матерей чахли и
умирали.
И тут опять спешит ему в подмогу случай: городского головы теща захворала. Сто лет прожила и никогда не болела и не лечилась, а вдруг хворьба пристигла. Позвали немца-доктора, тот ощупал ее и говорит: «Издохни раз», а она ему: «Сам, — говорит, — нехрист, издохни, а я
умирать хочу». Вот и послали за новым лекарем. Спиридонов посмотрел на
больную и говорит...
И в это время на корабле
умер человек. Говорили, что он уже сел
больной; на третий день ему сделалось совсем плохо, и его поместили в отдельную каюту. Туда к нему ходила дочь, молодая девушка, которую Матвей видел несколько раз с заплаканными глазами, и каждый раз в его широкой груди поворачивалось сердце. А наконец, в то время, когда корабль тихо шел в густом тумане, среди пассажиров пронесся слух, что этот
больной человек
умер.
Совершается нечто подобное тому, что бывает тогда, когда заботливые невежественные врачи, поставив выздоравливающего силою природы
больного в самые невыгодные условия гигиены и пичкая его ядовитыми лекарствами, потом утверждают, что
больной не
умер только благодаря их гигиене и лечению, тогда как
больной уже давно бы был совсем здоров, если бы они его оставили в покое.
Хворал он долго, и всё время за ним ухаживала Марья Ревякина, посменно с Лукерьей, вдовой, дочерью Кулугурова. Муж её, бондарь,
умер, опившись на свадьбе у Толоконниковых, а ей село бельмо на глаз, и, потеряв надежду выйти замуж вторично, она ходила по домам, присматривая за
больными и детьми, помогая по хозяйству, — в городе её звали Луша-домовница. Была она женщина толстая, добрая, черноволосая и очень любила выпить, а выпив — весело смеялась и рассказывала всегда об одном: о людской скупости.
Барки в гавани были совсем готовы. Батюшка с псаломщиком с утра были в караванной конторе, где все с нетерпением дожидались желанного пробуждения великого человека. Доктор показался в конторе только на одну минуту; у него работы было по горло. Между прочим он успел рассказать, что Кирило
умер, а Степа, кажется, поправится, если переживет сегодняшний день. Во всяком случае и
больной и мертвый остаются на пристани на волю божию: артель Силантия сегодня уплывает с караваном.
— Как куда? Не тащить же с собой — оставят на бережку, и вся недолга. Как негодный балласт, так и выбрасывают живых людей. Да еще
больные туда-сюда: отлежался — твое счастье,
умер — добрые люди похоронят, а вот куда деваться калекам да увечным?
Первые русские скупщики пушнины появились на реке Самарге в 1900 году. Их было три человека; они прибыли из Хабаровска через Сихотэ-Алинь. Один из них в пути отморозил себе ноги. Двое вернулись назад, а
больного оставили в юрте удэхейца Бага. Этот русский болел около двух месяцев и
умер. Удэхейцы были в большом затруднении, как его хоронить и в какой загробный мир отвести его душу, чтобы она не мешала людям. По-видимому, это им удалось, потому что дух погибшего лоца не проявил себя ничем.